Дезорганизованный (или тревожно-избегающий) тип привязанности — штука, мягко говоря, тяжёлая. Среди всех нестабильных вариантов этот, пожалуй, самый мучительный. Его даже не было в изначальных теориях Боулби; этот паттерн заметила и описала уже позже Мэри Мейн, когда столкнулась с детьми, которые будто бы вообще не могли выбрать себе никакой стратегии защиты.

Как возникает такой раскол?

Представьте себе: мама — единственный для ребёнка источник тепла и безопасности... и одновременно тот человек, который пугает до дрожи в коленках. Бежать к ней инстинкт требует — ведь она вся вселенная малыша. Но и бежать подальше велит тот же инстинкт — потому что мама может причинить боль или быть абсолютно непредсказуемой. Получается биологический узел, который ребёнку никак не развязать. Во «внутренней рабочей модели» мира пишется сценарий: «Я плохой, я опасный — люди ещё хуже, но без них никак». Парадокс без выхода.

В детстве это выглядит очень странно, особенно если запустить эксперимент типа «Незнакомая ситуация»: маленькие дети с дезорганизованным типом привязанности могут замереть посреди комнаты вместо того, чтобы, как обычно, играть или ползать по ней ради интереса (у них всё внимание уходит на то, чтобы почувствовать малейшую тень угрозы). При встрече с мамой — то тянутся к ней с радостью, то посреди пути словно спотыкаются об «невидимую стену»: могут неловко поползти обратно или спрятать лицо руками. Иногда дети начинают качаться вперёд-назад, как в трансе, или вдруг выдают сильную агрессию. На вид их движения часто рваные и нелогичные — как и ломанная мозаика поведения.

Родители в таких историях чаще всего переживают свои собственные кризисы (тяжёлые зависимости, психические болезни), страдают от несдержанности или насилия... Для ребёнка такое сочетание значит одно: нет ощущаемых границ безопасности вообще.

Если не вмешаться на этом этапе жизни, картина во взрослом возрасте получается мощная: внутри всё ещё сидит тот малыш с нерешёнными противоречиями. Отношения с людьми у него выстраиваются, напоминая всю ту же самую обстановку в детстве: схватиться за партнёра хочется отчаянно («не уходи!»), а стоит стать ближе — внутри включается сирена тревоги («тут будет боль!») и начинается отталкивание вплоть до скандалов. Замкнутый круг «подойди — отойди» повторяется снова и снова.

Ещё один вызывающий головную боль симптом — бессознательный поиск боли в отношениях: кажется, что только скандалы и раны означают настоящую любовь (ведь из детства именно это привычно). В результате у таких людей большой риск очутиться в абьюзивной связи и часто менять роли — то жертвы, то преследователя.

С эмоциями у взрослых с дезорганизованной привязанностью сложно примерно так же, как у шестилетнего ребёнка, который катится по ледяной горке: гнев может возникнуть почти без причины, вместе с провалами в апатию или состояние внутреннего расщепления, когда кажется: «Всё происходит как будто не со мной».

Ещё одна особенность — хроническое недоверие к самым заботливым людям рядом. Даже если партнёр проявляет тепло и надёжность, внутренний голос всё равно шепчет: «Слишком хорошо себя ведёшь... наверное, скрываешь что-то ужасное».

Можно ли исправить ситуацию?

Легко точно не получится (уж очень глубока эта рана), да и самостоятельно большинство людей до перемен редко добираются — психика словно охраняет «старое привычное болото». Но путь есть: практика возвращения себя из приступов тревоги в «здесь и сейчас» (дыхание, работа с телесными ощущениями) и другие техники, например навыки саморегуляции диалектико-поведенческой терапии (ДБТ).

Но самый сильный антидот — другой человек рядом (прежде всего терапевт или невероятно терпеливый близкий), который будет стабильно доброжелательным и защищающим столько, сколько потребуется, год за годом доказывая: мир теперь другой, никто больше не ударит… Этот медленный опыт может реально перезаписать встроенный сценарий и впервые подарить настоящее чувство безопасности там, где его никогда не было.